ОТ ПУЛТУСКА ДО ПРЕЙСИШ-ЭЙЛАУ
© Книга Александра Морозова

Зимняя кампания русской армии в Польше и Восточной Пруссии 1806-1807 гг. и сражение при Прейсиш-Эйлау 26 января 1807 года.


Группа автора
"В контакте!"
Отзывы, общение


ОГЛАВЛЕНИЕ

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА IIII

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА XIX

ГЛАВА XIII

ГЛАВА XIV

ГЛАВА XV

ГЛАВА XVI

ГЛАВА XVII

ГЛАВА XVIII

 


 

ГЛАВА XIX
КРЕСТ БАРКЛАЯ. СРАЖЕНИЕ ПРИ ГОФЕ 25 ЯНВАРЯ 1807 ГОДА
Сражение при Гофе 25 января 1807 года.
Первые выстрелы при Гофе раздались около в 3-м часу дня. Барклай прибыл сюда всего за час до этого, едва успев расставить своих людей в боевом порядке. При этом само село Гоф, с единственной, разделявшей его улицей, осталось у него за спиной. Такую позицию подверг жесткой критике Ермолов в своих дневниках. Не будем слишком в них углубляться, передадим лишь суть претензий будущего генерала, а тогда еще полковника артиллерии. Боевой порядок Барклая он называет "порочным". С точки зрения Ермолова - нашему арьергарду следовало занять само село и там отбиваться за заборами и плетнями, что уберегло бы его от сокрушительных атак вражеской конницы. И хотя он отдает должное храбрости лично Барклая, который по его же словам, «презирая опасность, всюду находился сам», но крайне низко оценивает его полководческие способности в тот роковой день, выразившись достаточно резко: «сие сражение не приносит чести его распорядительности; конечно, не мудрено было сделать что-нибудь лучшее». *
Будь Барклай еще жив, когда воспоминания Ермолова увидели свет, он бы, наверное, нашел бы доводы опровергнуть своего сурового критика. Но к тому времени он уже был в мире ином, как, кстати, и сам Ермолов, чьи «Записки» были опубликованы уже посмертно, поэтому рассудить, двух генералов придется нам с вами.
И начать следует с описания поля боя. Ермолов, между прочим, при Гофе не был, и из его мемуаров явствует лишь, что село находится в низине, стиснутое двумя холмами. И все. Но это - лишь часть картины.
Ее дополняет краткое, но исключительно емкое, описание другого офицера, нашего старого знакомого, французского капитана Марбо, который позже проезжал место гофского сражения в свите маршала Ожеро. Его реплика все ставит на свои места:
«Наконец, русские, которых мы преследовали по пятам целую неделю, решили остановиться на подступах к небольшому городу Ландсбергу и отстаивать его. Для этой цели они расположили восемь отборных батальонов на прекрасной позиции возле деревни Хоф. Их правый фланг опирался на эту деревню, левый фланг — на густой лес, а центр был защищен оврагом, с очень крутыми склонами, через который можно было переправиться только по единственному, очень узкому мосту. Центральную часть этой линии прикрывала восьми орудийная батарея». **
У Ермолова — ни слова ни об овраге, ни о мосте. Из описания же Марбо становиться понятно, что русский командующий в своих расчетах опирался на естественный козырь, который дала ему местность, те самые большой овраг и мост, за которым и встали его главные силы.
У Марбо мы видим и другие красноречивые строки, в отношение войск, находившихся под командованием Барклая, он использует эпитет «отборные». И он прав, хотя отряде Барклая были самые обычные, не гвардейские, даже не гренадерские войска, но все побывали в боях, прошли с ним большой путь.
Разберем, что представляли собой наши полки, вставшие на позицию у Гофа. Среди них особо выделяются 1-й и 3-й егерские. В декабре 1806-го, менее, чем за два  месяца до описываемых событий, Барклай с этими полками впервые вступает в бой с французами у Сохочина-Колозомба. Эти же полки являются главной опорой левого русского фланга, которым командует все тот же Барклай в ожесточенном сражении при Пултуске, разгоревшемся всего спустя 3 дня. 
После отступления русской армии от Янково, эти же полки назначаются в арьергард и с боем прикрывают отходящую войсковую колонну.
Обратимся к другому пехотному полку —  Костромскому мушкетерскому, которым командовал князь Щербатов. Внимательный читатель, который следил за ходом работы над этой книгой, может вспомнить его по сражению при Голымине, где, состоявший сплошь из рекрутов, полк сначала дрогнул, но потом весь день упорно сражался с пехотой Ожеро, защищая лес на фланге, по которому противник упорно пытался пробиться, чтобы обойти войска Голицына. Но так и не смог.
Из этого боя «щербатовцы» вышли, опаленные порохом. Полк с того дня считался, крепким, опытным, надежным.
То же самое можно сказать о кавалерии: Изюмские и Ольвиопольские гусары за время зимней кампании не раз скрещивали свое оружие с противником.
Но все это героические деяния были чреваты и большими потерями, а рекруты из России, с момента похода армии в Восточную Пруссию, не поступали, полки не пополнялись. Батальоны таяли. Эскадроны — тоже. И не только от вражеских пуль и штыков. Мы не случайно приводили в прошлой главе выдержки из дневников офицера Азовского полка — свидетельство тяжелейших условиях этого похода, когда армия теряла отставшими и пропавшими без вести тысячи людей: от обморожения, голода, истощения, и, как следствие всего этого — нередко прямого дезертирства.
Все это применимо и к отряду Барклая. Из Фрауенсдорфа он выступил в 5 утра, то есть, его арьергард, прежде, чем прибыть в Гоф, 8 часов находился на марше, а перед боем имел всего часовую передышку. Марбо не преувеличивал: войска, находившиеся под рукой Барклая, были действительно отборными после всех воинских трудов, которые они претерпели, и побед, которые они одержали. Но батальоны имели едва ли даже половинный состав.
Свое немногочисленное войско русский генерал расположил, исходя из особенностей местности. Вперед, на другой берег, через мост, он выдвинул заслон в составе 1 батальона 20-го егерского, 4 эскадронов Изюмских гусар, под общим командованием генерала Дорохова. Ему в помощь выделили 2 орудия поручика Сухозанета.  У Ермолова есть упоминание о якобы участвовавшем в бою Днепровском полку, но подтверждения тому нигде боле не встречается, как неясной остается  ремарка Мабо о 8 русских батальонах, якобы полностью порубленных. Полк Щербатова был трехбатальонного состава. Даже если бы рядом и находился, гипотетически, Днепровский, то это было бы только 6 батальонов. Но не будем удивляться таким перлам , мемуаров об этой войне мало, они скудны и часто противоречивы, поэтому в нашей версии сражения при Гофе мы будем исходим из тех источников, которые при общем сравнении подтверждают и достоверно дополняют друг-друга.
Авангард Дорохова закрепился в селении Зинкен, находившемся по другую сторону переправы. Это снимает упрек Ермолова в том, что Барклай не использовал такое естественное укрытие, как скопление деревенских строений с их плетнями и изгородями. Как видим использовал, там, где это представлялось ему разумным. Если бы он отвел свой отряд в Гоф, то не смог бы контролировать мост, а именно узкая переправа и являлась выигрышным участком всей его позиции. Именно на нее он сделал ставку и благодаря ей он так долго продержался.
За мостом и разместились его основные силы: вся оставшаяся кавалерия , включая 2 казачьих полка Иловайского (эскадрон конно-польских улан, по всей видимости вернулся в свой родной полк),  а из пехоты - Костромской мушкетерский полк и оставшаяся часть 20-го егерского. Другие два егерских полка ушли на фланги: 1-й егерский составил правый фланг, заняв позицию на поросшем кустарником холме. На левый фланг, в лес, выдвинулся 3-й егерский.

Первыми перед расположением русских появилась легкая пехота из корпуса Сульта, и вместе с ней - корпусная, артиллерия. Подошла также легкая кавалерия — ее принадлежность не упоминается, но мы попробуем все же определить, с кем имел дело в тот день наш арьергард. 
В корпусе Мюрата легкой кавалерии не было. Но каждый из четырех французских корпусов, двигавшихся сейчас к Ландсбергу, имел в своем составе бригаду легкой кавалерии, обычно трехполкового состава, за исключением легкоконной дивизии Лассаля из корпуса Нея, но тот был далеко и преследовал пруссаков Лестока. Действия бригады легкой кавалерии генерала Марюла из корпуса Даву мы показали в предыдущей главе, в описание боя при Гейльсберге. Оттуда корпус и его кавалерия пошли прямо на Ландсберг и тоже не могли быть при Гофе.
Корпус Ожеро шел во второй линии, за корпусом Сульта, имея в составе легкую кавалерийскую бригаду Дюронеля. Однако согласно общей диспозиции, она двигалась в тылу, между центральной и правофланговой колоннами Великой армии, поддерживая связь между ними***.
Остается только одна бригада, конных егерей Клода Гюйо, приписанная к корпусу Сульта, который в это время и подходил к Гофу, возглавляя центральную колонну Великой Армии. О нем мы знаем, что поначалу еще до событий у Янково, когда Сульт вел бой за переправу у Бергфрида, Гюйо находился в разведке и захватил Гутштадт, где и оставался до сего времени. Но уже к вечеру 24 января Гутштадт оказался во французском тылу. Гийо и его конные стрелки стали здесь не нужны и отправились на соединение со своим корпусом, которое и состоялось у Гофа.
Первая фаза боя характерна тем, что никто из высшего командования корпуса или армии на поле боя не успел. К Гофу первой вышла дивизия Леграна, более 7000 штыков, но пока это был лишь ее авангард:  1-я бригада: полк легкой пехоты и два отдельных батальона, один из которых составляли корсиканские стрелки.
Легран оценил, насколько труднодоступна позиция, занятая Барклаем, если атаковать с фронта, и принял разумное решение - поберечь своих солдат, обойдя мост с флангов. Французская пехота разделилась и пошла в обход, пытаясь найти проходы в овраге, там, где он был не так крут и широк.
Одновременно, конные егеря, спешившись, под прикрытием сильного орудийного огня стали атаковать само село. Плетни и ограды в Зинкене русским не слишком-то помогли, как на то уповал Ермолов, особенно, когда на деревянные домики обрушился град французских ядер и гранат их тяжелой, корпусной артиллерии. Это и решило дело. Пушки Сухозанета скоро перестали стрелять, их прислуга была выбита практически полностью.
Однако село русские оставили не без боя и когда Зинкен все же пришлось уступить противнику и Дорохов под огнем увел свой отряд обратно через мост, в его руки попали несколько пленных. От них стало известно, что за этим авангардом следует сам Наполеон.
Прибытие на место боя Императора изменило сам его ход. Теперь командовал он. События ускорились и вскоре приняли боле динамичный и драматический оборот.
Положение войск с прибытием Наполеона.
© Авторская реконструкция.
 
Карта сражения при Гофе, реконструкция, наполеоновские войны.
К этому времени Барклай перестроил свой отряд. Бой в Зинкене закончился, но начался сразу на обоих флангах, где появилась пехота Леграна. Сначала 3-й егерский, выдвинутый в лес, столкнулся там с переправившимися в обход через овраг французским батальоном и вступил с ним в бой. На другом фланге 1-й егерский также был атакован французской колонной. Вскоре положение 3-го егерского стало тяжелым, поскольку к французам здесь подходили подкрепления. Тогда Барклай отправил ему в помощь 20-й егерский.
После такого перестроения, в центре у него остался только один пехотный полк, Костромской мушкетерский (3 неполных батальона), которым, как и при Голымине, командовал князь Щербатов.
Впереди него встали Изюмские гусары и казаки под командованием Дорохова, а позади - Ольвиопольский гусарский, назначенный генералом в резерв. Уменьшившаяся до 6 орудий батарея Яшвиля держала под обстрелом непосредственно мост.
Именно в эти минуты у переправы и появился Наполеон в сопровождении Мюрата. Кто из них командовал - вряд ли придется гадать. Когда на поле боя находился сам Наполеон, его маршалы, обычно, молчали. И все же, ради восстановления исторической правды, стоит задать вопрос - кто из них двоих отдал приказ кавалерии атаковать русских через мост? 
Если верить барону  Жомини, который прошел кампанию 1806 - 1807 г. в штабе Наполеона, то приказ исходил от Мюрата.  Противник, цитируем дословно слова, которые Жомини приписывает Императору: "
держался с удивительною стойкостью против великого герцога Бергского (титул Мюрата - А.М.), который пускал в дело свои бригады одну за другою через дефиле болотистого ручья"
Но Марбо дает иную картину того, что произошло при Гофе:
"Прибыв к этой позиции с кавалерией Мюрата, Император не счел нужным дожидаться пехоты маршала Сульта
(18-го и 75-го полков линейной пехоты - А.М), которая была еще в нескольких лье позади, и приказал атаковать русских нескольким полкам легкой кавалерии, которые, смело бросившись к мосту переправились через овраг...".
Можно понять досаду или раздражение Наполеона, когда он увидел сколь слабый отряд срывает преследование главных сил русской армии, которой он намеревался в этот же день навязать сражение. От его взгляда вряд ли укрылась малочисленность русских батальонов, стоявших на той стороне, и прикрывавшей их конницы. Это ли соображение, или же вера в опыт и боевой пыл своих кавалеристов,  побудили его отдать роковой для обеих сторон приказ — немедленно начать лобовую атаку через мост.
В Зинкене находилась только бригада легкой кавалерии, если брать ее полный состав - до 1500 всадников. 
Преисполненные энтузиазма в присутствии своего прославленного вождя, кавалеристы ринулись через мост — выполнять приказ. Картечь русских пушек охладила этот порыв, первая атака сорвалась.
Тогда Наполеон выдвинул вперед все свои орудия, которые открыли огонь по батарее Яшвиля. Не выдержав подобного чугунного града, батарея свернула позицию и отошла к пехоте.
Это отрыло возможность новой атаки и французская легкая кавалерия с тем же пылом ринулась вперед. На сей раз ей удалось перейти мост, но
она тут же была атакована всей нашей кавалерией первой линии: Изюмскими гусарами и обоими казачьими полками. Все преимущества в этой атаке были на стороне русских, наступавших в полном боевом порядке. Французская же легкая кавалерия при всей ее дисциплинированности и выучке, так и не смогла на сходе с узкого моста перестроится в боевой ордер. Скоро она была опрокинута и отрезана от переправы.

 "
Наши эскадроны, - читаем у Марбо, - были отброшены в сильном беспорядке в овраг, откуда выбрались с большим трудом". 
О
ставив на поле боя до 200 своих убитых и раненых товарищей, бригада едва ушла обратно.
Все это побоище, как в театре, разворачивалось на глазах Наполеона, и, хотя он видел полное поражение своей легкоконной бригады, мысль о том, что русских можно отбросить от моста и разбить одной кавалерией его не оставляла. Кто знает, может быть, к этому его побуждал и находившийся рядом честолюбивый Мюрат, которому уже доложили — и он сам это мог видеть - о подходе нового подкрепления, 1-й драгунской дивизии Клейна из его корпуса.
За всю зимнюю компанию дивизия Клейна пока только один раз участвовала в бою — при Голымине — тогда был убит командир ее 1-й бригады Жак Фенероль. В целом же ее потери были не велики. В состав дивизии входило 3 бригады по 2 полка в каждой, около 2000 сабель.
Драгуны Клейна получили тот же приказ — прорваться на ту сторону оврага, атаковать русских в лоб и опрокинуть.
Один за другим полки 1-й дивизии помчались через мост и оказались в той же ситуации, как ранее их предшественники из легкой кавалерии. Русские вновь сходу атаковали переправлявшиеся по одному французские эскадроны и у моста произошла жестокая рубка. Те из драгунских рот, которым удавалось пробиться через ряды Изюмских гусар и казаков, попадали под огонь стоявших позади костромских мушкетеров.
Вряд ли такая масса французской кавалерии в первой же атаке смогла пересечь мост, который Марбо назвал «узким». Те же эскадроны, кому это удалось, не смогли сдержать встречного удара, их атака захлебнулась, а те, кто уцелели, бежали обратно, увлекая за собой своих противников. Дорохов гнал бегущих, пересек вслед за ними мост и взял 95 пленных.
Говорят, что война — это наука, даже искусство. Наверное, это так. Но как бы не старался художник написать безупречное полотно, вся его работа пойдет насмарку, если кто-то выльет на нее ведро краски или вандал порежет ее на лоскуты. До сих пор план Барклая и его тактика полностью себя оправдали. Возможно, бой тем и кончился бы, и русские, дождавшись исхода дня, который был близок, победоносно отошли бы. Но в ход сражения, до той поры, складывавшегося для русских весьма удачно, вмешались два непредвиденных фактора.
Когда Дорохов, с его кавалерией, стал отходить обратно по мосту, он столкнулся с мчавшимися ему навстречу Ольвиопольскими гусарами. Барклай, напомним, назначил этот полк в резерв и приказа на наступление ему не отдавал. Беннигсен и Михайловский-Данилевский в своих книгах пощадили командира полка, оставив его не названным. Однако по разным источникам известно, что в это время им командовал князь с витиеватой фамилией: Елиферий Друцкой-Соколинский. Значит, на его совести и лежит последовавшая в следствие его действий «конфузия».
Видя, как покрывают себя славой Изюмские гусары, князь не выдержал, а может гусарская душа поддалась общему порыву. Так или иначе, но он самовольно бросил своих людей в бой. Однако вместо того, чтобы поддержать Дорохова, Друцкой-Соколинский лишь помешал ему, в результате чего на мосту, а также на сходе с него образовалась пробка.
Воспользовавшись этим, вновь открыла огонь французская артиллерия.  Со своей стороны Яшвиль тоже выдвинул несколько орудий к мосту, пытаясь прикрыть отход своих. Но эскадроны нашей кавалерии окончательно смешались.
Клейн же, между тем, сумел восстановить порядок в рядах своих драгун, он отвел разбитые эскадроны в тыл, заменив их новыми, свежими. Драгуны, которым в этот раз ничто не мешало развернуться в и атаковать по всем правилам, накинулись на перемешавшуюся массу русских и теперь преимущество оказалось всецело на их стороне. Весь этот спутавшийся клубок, нашей и вражеской кавалерии, перекатился через мост и посеял хаос. Его прекрасно передают строки Еромолова, вполне, в данном случае уместные:
«Из сего произошло, что неприятель при атаках на нашу конницу опрокинул ее на пехоту и на батареи. Одна из последних была схвачена им мгновенно. Начальник другой батареи, поручик Марков, рассыпав картечью подавляющий его Ольвиопольский полк, остановил неприятеля, его преследующего, и обратил с уроном. Пехота на сей раз с твердостию отразила ее нападение. Неприятельская конница проникла до самых ее линий».
Положение отряда Барклая стало критическим. Его конница была дезорганизована, контуженный ядром Дорохов выбыл из строя. Пытаясь перестроиться, гусары и казаки откатилась за линию пехоты, которой одной пришлось туго.
Драгунам Клейна ничто не мешало развернуться уже на нашей стороне и продолжить атаки, пытаясь смять полк Щербатова, на котором теперь только и держался центр нашей позиции.
У Михайловского-Данилевского мы находим достаточно красочное описание этого момента боя: 
«Три атаки выдержал он, прогоняя неприятеля батальным огнем.
После каждого отражения Костромской полк отступал по команде и с барабанным боем, а коль скоро французская конница приближалась к нему, по дроби, поворотясь во фронт, встречал его огнем. 
Пламенея загладить свою неудачу, Изюмские и Ольвиопольские и гусары атаковали отбитых Костромским полком французских драгунов и опрокинули их».
На этом порыв драгунов Клейна себя исчерпал. Дивизия понесла серьезные потери, была полностью дезорганизована. Русские выстояли и Барклай мог надеяться на благополучное завершения дня, уже близившегося к закату.
Но именно в это время вмешался другой фактор. Наполеон получил в руки новый козырь, свежую только что подошедшую кирасирскую дивизию Д' Опуля, еще 2000 тяжелых всадников. В Польской кампании французская кавалерия вообще мало участвовала в настоящих боях, всю тяжесть пока несла на себе пехота. Гоф явился исключением. Кирасиры Великой Армии также еще не имели возможности за всю зимнюю эпопею проявить себя. Теперь такой случай представился.
Д' Опуль, восторженный поклонник Императора, не колеблясь, повел своих конных латников через залитый кровью мост. Его всадники могли видеть последствия неудачных атак своих товарищей из легкой кавалерии и драгун — по ту сторону оврага вся земля перед русскими линиями была буквально завалена их трупами. К боевому порыву, вызванному присутствием Императора, добавилась еще и жажда мести.
Русские встретили идущую на них железную лавину как и прежде: сначала удар приняла легка кавалерия, пытавшаяся атаковать сходившие рысью с моста кирасирские эскадроны, но физический предел столь тяжелого дня дал о себе знать, как и понесенные в прежних контратаках потери. Кирасиры опрокинули нашу кавалерию, которая подалась на стоявшую за ней пехоту, расстроив ее ряды.
В результате Костромской полк потерял свой, до этого такой сплоченный, строй и кирасиры врубились в него. Бывшие с утра в долгом марше а все остальное время сражавшиеся, до предела утомленные солдаты не смогли сдержать такого страшного удара.
В своем донесении штабу, Барклай писал: «Я имел прискорбие видеть почти совершенную гибель этого бесподобного полка». Торжествующим французам достались бывшие при полку пушки и батальонные знамена — лишь одно успел спасти и увезти оказавшийся в этой свалке юнкер Изюмского полка Томилевский.
Разбив русский центр, кирасиры обратились против флангов и стали преследовать отходящую русскую кавалерию. Отступать ей пришлось по единственной улице, разделавшей Гоф надвое, под огнем французских пушек, что привело к значительным потерям.
На правом фланге совместными атаками французам удалось рассеять 1-й егерский, его командир, полковник Арсеньев погиб. Однако основная часть личного сумела спастись, пользуясь лесом.
На левом фланге, где у нас сражалось два полка, 3-й и 20-й, враг не смог добиться успеха, полки отступили, сохранив боеспособность.
Сражение за Гоф на этом еще не закончилось. Французы тоже прошли Гоф, но столкнулись с новой боевой линией русских — к Барклаю подошло подкрепление, присланное Беннигсеном, в составе 5 пехотных батальонов под командованием князя Долгорукова. Барклай принял командование на себя, развернув свежие батальоны по центру и правому флангу, а остатки своего отряда разместил на левом: вперед, в лес выдвинулись оба, еще остававшиеся у него егерских полка, за ними, примкнув к флангу Долгорукова,  встала сильно поредевшая кавалерия.
Французы явились почти сразу же, едва он успел окончить свое новое построение. Уже наступил мрак, но Наполеон не был бы Наполеоном, если бы не попытался добить отряд, почти было полностью оказавшийся в его руках, но большей частью все же ускользнувший. Французы, которые также усилились за счет подкреплений, атаковали с таким напором,  что Долгоруков с его 5 батальонами стал отступать.
Бой прекратило лишь появление нового подкрепления прибывшего из Ландсберга, двух наших кирасирских полков. Увидев, как на усиление русского арьергарда подходит тяжелая кавалерия, французы, наконец, отошли и сражение при Гофе закончилось. Оно стало беспрецедентным по потерям, которые до сего времени стороны несли в столкновениях, если исходить по соотношению к участвовавшему в нем относительно небольшому числу войск. Марбо не преувеличивал, когда писал в своих мемуарах: «Поле битвы наводило ужас».
Победа, несомненно, осталась за Наполеоном, но она была оплачена дорогой ценой. Обе стороны понесли тяжелый урон. Точных данных о наших потерях при Гофе нет. Михайловский-Дванилевский объясняет это тем, что начавшаяся на следующий день битва при Прейсиш-Эйлау и ранение Барклая не дали ему времени составить должный рапорт.
А на фоне самой  грандиозной битвы гофское побощие померкло и ушло в тень, оставшись незаслуженно забытым.
Наиболее правдоподобным выглядит утверждение Беннигсена: "мы во весь этот день потеряли 2.500 человек убитыми, ранеными и отчасти взятыми в плен". ****
Добавим к этому 5 потерянных орудий и 2 батальонных штандарта.
С французской стороны есть только одна точная цифра, это донесение Сульта , сохранившееся в национальных архивах. *****
Согласно этому документу потери только пехоты из дивизии Леграна у Гофа составили 1750, а бригады легкой кавалерии - 210.  Итого корпус Сульта при Гофе лишился 1960 человек. Это, четверть личного состава корпуса, что, согласимся, немало. 
Потери драгун и кирасир не известны, хотя, конечно же,  таковые были, особенно тяжело пострадала 1-я драгунская, неоднократно атаковавшая, находившаяся под ружейным и картечным огнем и сильно порубленная, но так и не добившаяся результата.
Там же Сульт утверждает, что русские потеряли при Гофе 3000 убитыми и 1500 пленными. Если эту цифру признать за факт, то ее можно лишь объяснить потерями отряда Долгорукова. "Средства сии были недостаточны при всеобщем замешательстве и его баталионы не менее рассеяны и много потерпели", - пишет Ермолов и у нас нет оснований в данном случае ему не верить.
Но он же и признает далее: "Поздним вечером окончившееся сражение не допустило неприятеля беспокоить армию, расположенную при Ландсберге".
Это значит, что приказ своего командующего - задержать противника при Гофе, Барклай выполнил. В тот день ему и его людям пришлось нести на себе тяжкий крест - пострадать за все русское войско. Мог ли он, выражаясь словами Ермолова, "
сделать что-нибудь лучшее»? Пусть читатель сам решит.

Александр Морозов. 3 марта 2019 г.

Продолжение следует.
 

 Примечания к главе XIX

*  А.П. Ермолов: "Воспоминания".

**
"Мемуары генерала барона де Марбо"

*** Положение конной бригады Дюронеля в тот день дает в своей книге Леттов Форбек.

****
Мемуары Беннигсена

***** F. Lorine Petre. "Napoleon's Camaign in Poland" - сводка по потерям корпуса Сульта.

Приложение: Карта сражения при Гофе Михайловского-Данилевского.
Интересна тем, что указаны 1 и 2 позиции Барклая


Авторские права: © Александр Морозов. Москва. 2016-2019 гг.